Нина Георгиевна Соколова (1928 г.р.)

Василий Васильевич Новиков был управляющим имением у князя Салтыкова.

Василий Васильевич Новиков – управляющий имением князя Салтыкова

Моя бабушка по отцовской линии Юлия Васильевна — его дочь. Бабушка родилась в конце 1800-х годов. Она не чистокровная русская. Её отец был швед по фамилии Винтер. Мою прабабку звали Елена Константиновна Винтер. Они, конечно, были люди очень зажиточные.

В доме Новиковых позже была гимназия, а затем школа, в которой я училась.

В.В. Новиков на фоне своего дома

Мой класс, в котором помещалось 40 человек, был на втором этаже. Бабушка часто спрашивала меня в какой из комнат я учусь. Я отвечала, что посреди стоит колонна. «Это моя спальня», — говорила она.

У Юлии Васильевны было четверо сыновей: Александр, Евгений, Георгий и Павел.

Александр Александрович и Юлия Васильевна (в девичестве Новикова) Соколовы с тремя сыновьями

Чтобы кормлением малышей не портить фигуру пригласили кормилицу. Она выкормила всех четверых мальчиков. Кормилица была очень красива и, когда приходила кормить детей, бабушка говорила деду: «Александр Александрович, уходите отсюда». Ревновала.

Кормилица с одним из сыновей Юлии Васильевны Соколовой

Дедушка работал бухгалтером на каком-то чайном производстве. От работы его командировали в Китай. Они уехали вместе с Юлией Васильевной, и там у них родилась дочка. Назвали ее Ниной. К сожалению, она умерла и похоронена там. В честь нее потом назвали меня. Когда они только приехали в Китай, произошла курьезная история.  Однажды их окружили китайчата и стали хоровод вокруг них водить и кричать что-то. А бабушка подумала: «Надо же какие вежливые ребята». И потом ей сказали, что кричали они: «Заморские черти приехали!»

Помню, если бабушка с дедом ругались и выясняли отношения, то всегда по-французски. «Вы-с, Юлия Васильевна, а Вы-с, Александр Александрович…» А, в общем это были добрые и хорошие люди.

Бабушка жила с нами и воспитывала меня с детства. Поскольку она очень хорошо знала немецкий язык, она со мной всегда говорила по-немецки.

Мой папа Георгий Александрович Соколов был музыкантом.

Георгий Александрович Соколов (отец Нины Георгиевны)

Он кончил два курса консерватории по классу фортепиано и был регентом в церкви, что стояла на Носовихинском шоссе. В его хоре пел знаменитый бас-профундо Максим Дормидонтович Михайлов. Там же пела и моя мама. Когда здесь работы не стало, он уехал в Волоколамск. Там детям преподавал игру на пианино. Потом играл в ресторане «Астория».

Мама Валентина Александровна (урожденная Душкина) из простой семьи.

Валентина Александровна Соколова с дочерью Ниной

Она родилась в Москве в 1908 году.

Дом, в котором мы сейчас находимся, очень старый, он построен в конце 1800 г. Здесь жила еще моя прабабушка. Из-за большого количества наследников он претерпел множество переделок. В этой комнате раньше двери на улицу не было, а была стена сплошная. А где холодильник, была дверь, за которой шел коридор. А там, где пристройка, была кухня. Дальше по этому коридору столовая. По коридору приходили слуги и говорили: «Кушать подано». Все садились в определенном порядке и ели. Вход и терраса были другие.

Сад был огромный, в нем сорок яблонь росло. Они давали много тени, поэтому все дети были бледные, незагорелые. Многие яблони спилили в войну, когда нечем было топить.

В детстве нашей любимой игрой был крокет. Мы так «набазурились» играть, никто с нами соревноваться не мог. Потом еще любили прыгать через скакалку. Тогда Салтыковка совсем другая была. Здесь же лес кругом был. У нас дома держали лошадей. Бабушка говорила, что, когда дедушка возвращался с работы, за ним посылали не одну лошадь, а выезд из трех лошадей.

Здесь по праздникам было много гостей. На именины собиралось до 30 человек.

Именины в саду дома Соколовых

Когда началась война мне было 13,5 лет. Над моей кроватью висел картонный громкоговоритель. Тогда на радио вещала только одна станция. Говорил Левитан. И я первая услышала, что началась война. Не придав этому значения рассказала взрослым, они, конечно, всполошились.

Некоторое время спустя администрация поселка приказала всем жителям рыть землянки. Каждый копал на своем участке.  Мы вырыли на пригорке, но землянку забраковали. Надо, чтобы она располагалась ниже уровня земли. Тогда вырыли повторно около забора. Начались каждый день авианалеты. По звуку мотора мы определяли, кто это летит — свой орленок или стервятник мессершмидт. Самолеты сбрасывали фугасные бомбы. Взрослое население дежурило на крышах. Смотрели, чтобы бомба не попала в дом, и дом не загорелся. Часто по ночам не спали, а утром надо было идти рыть окопы для установки противотанковых сооружений между Салтыковкой и Никольским, чтобы немец не прошел к Москве. Когда все мужчины были призваны на фронт, военкомат обратился к директору школы Постникову Борису Васильевичу, чтобы тот выделил школьников для работы. Сперва мы трудились на полях – пололи грядки, собирали урожай. А потом нас направили рыть окопы. Работали мы с 8 часов утра. Электрички тогда не ходили, и на работу добирались пешком. Сначала шли поселком, а потом рощей, которая вдоль железной дороги между Салтыковкой и Никольским. Не было электричества, и свет нигде не горел. Даже, когда хоронили мою любимую бабушку, мы стояли в темноте, свечки зажигать не разрешалось. Окна все были заклеены.

Я благодарна начальнику военкомата, который передал список детей, работавших в войну, в наградной отдел. Поэтому сейчас я пользуюсь некоторыми льготами. На другой стороне поселка дети тоже ходили на работы, но они к другому военкомату относились. И они никакими льготами не пользуются.

Когда папа уходил на фронт, я лежала в тифозной больнице. Тиф тогда свирепствовал. Перед отъездом он пришел ко мне. Накануне они с мамой поругались, и я к нему не вышла. Он уехал на фронт и погиб в первые же дни. Поэтому я все время себя чувствую в долгу перед ним.

Было голодно. По карточкам хлеба давали только 400 грамм. Раньше бабушка всегда бегала за нами: «Ну съешьте котлетку, съешьте курочку….». Я помню, как она уже умирала от голода. А я подойду:

— Бабушка, можно я возьму хлебушка кусочек?

— Ну возьми.

Стояли холода. Топить было нечем. Если температура в доме поднималась до 10 градусов, то это было счастье. Ходили ломали заборы у соседей. И не на чем было готовить. Раньше готовили на керосинках и керогазах. За керосином была очередь. Поэтому я хочу сказать, что мы должны быть благодарными. В нашем доме люди были совершенно не приспособленные к ведению хозяйства. Не умели даже стирать. Раньше в Салтыковке была женщина, которая держала прачечную. Там было несколько работниц. Белье носили туда. Я помню кто-то сказал, что стирать надо щелочью. Щелочь — это зола. И насыпали в корыто золы, стали стирать белье и потом его развесили. Все  было в золе.

В Москву ездили на поездах. Толчея была ужасная. Тогда у многих были вши. Помню, стою в поезде, народу много. Все друг к другу вплотную, и вдруг один парень начинает чесаться. От него народ в сторону. Он разлегся как барин на скамейке и чешется. Так и ехал один до конца. Когда у меня были вши, мне мазали голову керосином. Жизнь другая совсем была. До Балашихи ходили пешком.

После школы я поступила в кучинский гидрометтехникум. Во время учебы я работала техником-метеорологом. Мы работали на крыше.  Вместе со мной сидела девушка, которая работала на телеграфе Морзе. Она принимала данные о погоде в стране, а я их относила. А рядом два пленных немца Фриц и Франц чинили крышу. Было им по 21 году, а нам по 17-18. Я могла по-немецки говорить. У нас была в школе очень хорошая немка Дарья Михайловна. Мы с этими ребятами общались.

— Вот, Франц, мы идем с Зиной, если ты нас встретишь, ты в нас стрелять будешь? – спрашивала я.

-Нет. Нет. Нет,- он отвечал.

А потом в техникуме устроили вечер. И поскольку в нашем классе училось только два парня — Володя Киховский  и Володя Корнев,  пригласили на вечер этих немцев. Мы были нарасхват конечно. А на следующий день я не успела войти в класс, как меня вызвали к директору. Директор мне: «Соколова, это что же такое? Ты с немцами танцевала. Какая ты после этого комсомолка?» И меня выгнали из комсомола. Это была целая трагедия. А в 28 лет я хотела вступить в партию, но мне не разрешили. И тоже трагедия была.

После техникума поступила в Ленинградский гидрометинстиут.  Училась у Лидии Александровны Лоидис. Затем поступила в аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию. Пока училась, жила у Киры Ниловны Вульфсон – жены  знаменитого ученого.

Какое-то время я работала на Останкинской телебашне. Всю ее облазила. Был такой случай: надо было измерить температуру и скорость ветра на отметке 300 м. Ходила я тогда в каске, потому, что башня качается: 150 метров туда, 150 метров обратно. Ну поднялась я туда, и в это время подняли туда Хрущева. Я думаю, чего он там смотрит? Я это каждый день вижу. Ничего особенного в нем. Как говорится, не сотвори кумира. Простой мужик, да и все. Просто ему в жизни повезло, все сложилось.

Купцов Владимир Георгиевич

Я родился в Салтыковке в 1941 году. Мы жили на улице Железнодорожной. Папа, мама, бабушка с дедушкой по материнской линии, моя старшая сестра Антонина и я.

О маме

Мама Анна Никитична из московских мещан.  Её семья переехала в Москву из Тулы. Мама окончила гимназию. Она была домохозяйкой и ухаживала за больной матерью, которая не ходила.

Гимназистка Анна Силина (мама В.Г. Купцова)

О Герое труда

Семья у нас большая. В нашей семье есть Герой труда. Дерябин Василий Степанович – мой прадед по материнской линии.

Герой Труда Василий Степанович Дерябин (прадед В.Г. Купцова)

Получилось так. Бабушка умерла, он жил один в Москве, работал на фабрике Трехгорная мануфактура. Отец рассказывал, что Василия Степановича отравили. Однажды отец к нему приехал, дверь была открыта. На столе две рюмки и недопитая четвертинка, а хозяин мертвый лежит на полу. Но тогда криминальную экспертизу не делали.

Василий Степанович отработал на фабрике 62 года. В то время не былое еще Звезды Героя, а давали орден Трудового Красного знамени и Грамоту.

Грамота «На память Герою Труда»

Почетный трудовой отзыв

Орден этот он не получил, поскольку как раз в это время он умер. Есть только бумаги. Мой отец рассказывал, что семья была набожная. Когда Василий Степанович умер, к ним в дом пришли пионеры, они хотели по-пионерски проводить его в последний путь. А бабушка одна и вторая (две дочери у него было) сказали: «Нет, мы должны отпевать его». Ну раз отпевать, то пионеры побросали все и ушли. Поэтому памятника ему не поставили. А он должен был иметь памятник. Потому, что это первый герой труда.

Слева направо: Азов Иван Иванович; Азова Татьяна Васильевна (в девичестве Дерябина); Силина Пелагея Васильевна (в девичестве Дерябина); Анна Силина; Силин Никита Васильевич

Об отце

Папа — Георгий Максимович Купцов, из бедной многодетной семьи. Родился в Ленинграде, тогда еще в Санкт-Петербурге. Когда он подрос, мать отдала его в услужение к дяде Семену. Он обещал за два года сделать из него человека. Этот дядя Семен обучал его малярному делу. В мастерской, где он работал, красили кареты и первые машины, которые стали появляться. Папа рассказывал, как их красили, а потом украшали цирёвкой – тонкой цветной линией. За два года отец обучился профессии и уже принимал заказы.

Георгий Максимович Купцов (папа В.Г. Купцова)

Какое-то время спустя он пошел работать на завод Фрезе.  Рассказывал: «Мне сразу положили 60 рублей». А корова стоила – 20. Он говорил: «10 рублей платил за проживание, на 10 рублей в ресторане я завтракал, а остальные деньги, на обмундирование и т.д.».

Позже он работал в магазине, где продавали автомобили. Отец рассказывал: «Я выезжал на машинах и показывал их покупателям. Они прокатятся, я с ними тоже и снова ее загоняю. Вечером я должен ее почистить, проверить ее состояние. И пока я туда-сюда ездил и научился водить».

Потом он ушел в Министерство путей сообщения и работал там шофёром.

Г.М. Купцов во время службы в Министерстве путей сообщения

По-моему, в 1918 г, правительство перебралось в Москву и отцу предложили тоже переехать вместе с министерством. Там он работал где-то до 20-го года, а потом ушел оттуда и открыл свое дело. Это были времена НЭПа. У отца был свой автомобиль «Форд», и на нем он работал как таксист.

Женился отец в 1920 году. В Салтыковку перебрался потому, что его пригласил его на работу шофером человек по фамилии Никульшин. У него был свой автопарк и нужны были водители. Папа поселился на другой стороне железной дороги: дом 26, напротив станции. Он у этого человека работал, там и жил. А потом остался в Салтыковке насовсем и перевез семью. Отцу продал половину своего участка его знакомый железнодорожник. И еще живя в 26 доме он начал строиться здесь.

Мангышлак. Г.М. Купцов (1930 г.)

Этот снимок сделан в Мангышлаке форт Александровский ныне форт Шевченко в январе-феврале 1930 г. В Астрахани в то время был Волго-Каспийский госрыбтрест. А филиал его находился в форте Александровском.

Отец узнает о том, что филиал треста получает четыре автомашины марки «Форд» из США, и он вместе с товарищем-шофёром Кузьминым вербуется для работы в форте на данных автомобилях.

Работа заключалась в том, что в этих автомобилях перевозили рыбу, выловленную в Каспийском море на промыслах «Суре», «Киндерли» в холодильник форта Александровский для последующей ее переработки.

До приобретения трестом автомобилей перевозку рыбы производили местные киргизы на своих верблюдах. С получением 4 автомобилей трест отказал киргизам в работе. И вот они стали искать всевозможные способы, препятствующие перевозке рыбы (выкапывали ямы на проезжем пути и т.д.)

Во время одной поездки за рулём мой отец видит впереди на проезжей части дороги лежит девочка. На сигнал, подаваемый автомобилем она не реагировала, а объехать ее не представлялось возможности из-за узкой проезжей части дороги. При приближении к девочке отец увидел, что это кукла. Это все было сделано для того, чтобы остановить автомашину и уничтожить шофёра. Отец не растерялся, увеличил скорость автомашины, а вслед ему стали стрелять выбежавшие из укрытия киргизы и кричали: «шофёра кончал – машина капут». Но отец все же благополучно добрался до форта. При осмотре автомашины в форте было обнаружено, что в бортах кузова в нескольких местах пробоины с несколькими застрявшими в них пулями.

На другой день после происшествия в тресте обсуждался вопрос возможности дальнейшей работы в таких условиях. Руководство Холодильника просило Райисполком принять соответствующие меры, исключающие подобные случаи в дальнейшем. Райисполком в свою очередь собрал собрание местного поселения, что если в дальнейшем будут случаи нападения на автомобили, то в свою очередь будут приняты строгие меры вплоть до ареста. После заявленного райисполкомом ультиматума нападения на автомобили прекратились.

Как-то начальник промысла Никита Сергеевич Цепляев просил моего отца заправить автомобиль на большой пробег якобы для перевозки воды. Фактически, когда машина была подготовлена, ее нужно было подать к зданию ГПУ.

В кузов машины стали грузить оружие: винтовки, пулемет марки «Максим». Вместе с погруженным оружием в кузов сели 5 человек работников ГПУ. Ехали всю ночь в направлении промысла «Киндерли». После небольшого отдыха в «Киндерли» поехали дальше на Кара-Богаз-Гол. На Кара-Богаз-Голе их встречают вооруженные работники промысла. Когда работники ГПУ начали разбираться, то выяснилось, что на промысле имелись диверсанты, которые имели намерение взорвать промысел. На другой день работниками ГПУ началось расследование, в результате которого нашли виновных заговора и отправили их в форт Александровский для передачи следственным органам. На данном промысле Кара-Богаз-Гол добывался и вырабатывался мирабилит для химической промышленности нашей страны.

Так в тяжелых условиях проходила работа шофёров на рыбных промыслах. После окончания срока вербовки отец приехал опять в Москву и поступил работать в 4-ю городскую пожарную команду, которая находилась на улице Пятницкая, д. 21, шофёром.

Папа рассказывал, что в 1933 году перед автопробегом Москва-Каракумы он ездил проверять эту трассу. От отца мне досталась подшивка журнала «За рулем» 30-х годов. Во время войны этими журналами топили печку. Я нашел их уже после войны.

Во время войны отец служил в 24 пожарной команде. В 43 году на пожаре он получил увечье. Ему дали группу инвалидности и комиссовали. Позже он устроился на мясокомбинат работать на пожарной машине. Машина эта на пожар никогда не выезжала, просто дежурила на предприятии. Иногда отец брал меня с собой. На этой пожарной машине я учился ездить. Машина была ЗИС 16 с удлиненным кузовом.

Володя Купцов учится водить машину

Откуда технические навыки

На мясокомбинате отец работал посменно. Сутки работал, двое отдыхал. А дома в Салтыковке в выходные то одно надо сделать, то другое. Я все смотрел, как он делает, иногда помогал, набирался навыков. Можно сказать, все это пошло от него.

В Салтыковке в то время не было кружков радиотехники. Но, когда я учился в школе, у нас был учитель физики. По-моему, его звали Юрий Александрович. Я ему частенько сделаю какой-нибудь приемник или прибор, он посмотрит: «Молодец!» и ставит оценку. Школа та, что за переездом, где памятник Рудневой. Это было маленькое здание такое, потом в туда привезли токарные станки, фрезерные, сверлильные. В нем были мастерские, где проходили уроки труда. К тому времени я уже ушел из школы.

А вот когда работал на заводе АТЭ 2 (Автотракторной электроаппаратуры), интересно было. Работал 7 дней в неделю. Машин много, чувствуешь, что ты делаешь что-то важное: даешь жизнь приборам, которые устанавливаются на машину. Перед тем, как поставить, мы должны были полностью их проверить и дать заключение, о том, что эту систему можно ставить на машину, и она будет работать. Сейчас завод, который был на Бауманской, развалился. Второй завод был на Варшавке. Я видел по телевизору передачу о том, что оказывается он сгорел, потом его кому-то продали и там сейчас ничего не выпускается.

Постепенно я многое научился делать сам. Потом охота пришла в отношении техники – велосипеды, мотоциклы. Ремонтировал, что-то самостоятельно собирал. Это все от того, что делать нечего. Мои внуки сейчас ничего сами делать не могут. Мы все брали из книг. Читали и самостоятельно разбирались.

Моя коллекция началась с автомобильной эмблемы – флажок от опеля. Мне подарил ее отец, вернувшись с войны. Это был 43 год. Вот эта игрушка была у меня.

Помню, когда я уже ходил в школу, на месте Кучинского пруда был котлован, оттуда брали песок. Когда карьер выработали, то в него стали сбрасывать старые машины, битые.  Возьму бывало плоскогубцы, молоток, стамеску и туда. И там со старых машин я снимал более или менее хорошие эмблемы. Потом куда-то эти машины пропали. Когда их набралось некоторое количество эмблем, стал сознательно их собирать.

Работая на заводе я был связан с автохозяйствами. Вот и просил коллег: «Будете списывать технику, снимайте красивые эмблемы». Было много интересных, попадались и редкие, например, которые не пошли в серии. Их сделали, но не утвердили.

В 50-е годы увлекался приёмниками. Я отдал вам приемник «Си 235». Это довоенный приемник. В 1935 году он выпускался. И вот во время войны этот приемник отец отдал на почту, потому, что во время войны у населения никаких радиоприемников не должно было быть. Приемник забрали, дали расписку, что после войны можно будет получить его обратно. Его было положено сдать, также как пистолеты. Если ты принес пистолет или наган с войны – обязан сдать. Я помню, что в 48 году отец пошел на почту и приемник ему вернули, но без ламп. Потому, что лампы во время войны шли на передатчики. Эти лампы все вытащили и отправили их в воинские части, а отцу отдали приемник. В коллекции, которую я передал в музей, этот приемник самый старый. Радиоточки не надо было сдавать, сдавали именно приемники. Радиоточки работали только в определенное время. Положим вечером, часов в 9. Когда идет налет авиации, значит передают: «Внимание, воздушная тревога!» И тогда вы берете скарб свой и бежите. Во время войны все население обязывали строить для себя бомбоубежища. Я лично этого не помню, но мне отец и сестра говорили, что наше бомбоубежище было от угла Ленинградской на полпути к нашему дому, где раньше были 2 сосны.  Это была землянка в человеческий рост, укрытая бревнами. Вот они туда бегали. Я маленький был, меня в охапку и туда и чтоб не плакал варенья дадут

Те приемники, которые я сам собирал, они 50-х годов. Тогда их было мало, поскольку промышленность в полную силу еще не работала. И все любители самостоятельно собирали эти так называемые детекторные приемники. Бывало перед сном надеваешь наушники и слушаешь передачи. Самое главное, что там ни батареи не нужно, ничего. Два провода- заземление и антенна. Все. И вот пожалуйста, конденсатором находишь станцию. Очень удобно было. Но в то же время перед войной, если вы купили приемник, то обязаны были поставить его на учёт на почте. И самое главное, что вы должны были платить 5 рублей за приемник в месяц, по-моему, 3 рубля за трансляционный блин и 10 рублей, по-моему, за телевизор. Такая книжка специальная была, куда вклеивались марки об уплате взносов. А после того, как война окончилась, там уже можно было иметь приемник. Вот такая система. А до этого если у вас 2-3 приемника вы за каждый должны были платить.

Самым близким к Леоновскому кладбищу населенным пунктом была деревня Пехра-Яковлевская. Она располагалась по двум сторонам Горьковского шоссе – на той, где находится кладбище и на противоположной стороне. Если от погоста идти в сторону Ногинска, то сначала на пути появлялся овраг (то ли ручеек, то ли озерцо), а за ним был виден первый дом. В нем жили Уткины.
На том месте, где сейчас находится кафе «Южный дворик», располагался продовольственный магазин. И по этой стороне (примерно до поворота на Балашиху-3) стояли деревянные дома. Такие же дома были видны напротив. Они тянулись вдоль шоссе до двадцать четвертого километра — в три или даже четыре линии (примерно до того места, где сейчас ТЦ «Лента»). А за ними (на месте современного микрорайона «Южный») было поле. Оно простиралось до леса. Чаще всего там выращивали кукурузу. Поля эти охраняли всадники.
На той же стороне, за деревней, располагалась воинская часть (сейчас там военная академия РВСН). А недалеко от нее стояли бараки, похожие на садовые домики. В них жили люди, которые работали в этой воинской части.
Одноклассница моей старшей сестры жила в одном из этих бараков. Мама этой девочки, помню, нас в воинскую часть водила кино смотреть. Моя сестра и ее подруга ходили в школу № 5 на Балашиху-3. Пешком ходили, конечно.
Со стороны кладбища (где сейчас рынок «Сопта») был глубокий овраг. Возле него стоял домик. Это была база для сбора вторсырья. На ней собирали тряпки, железки и такое прочее. А на холме располагался небольшой поселочек, который назывался «Металлолампа». Там тоже много народу проживало.
А на противоположной стороне Горьковского шоссе, на холме над болотом (где сейчас инженерный корпус РГАЗУ) была артель «Рыболов-спортсмен». Там делали пластмассовые фляжки, крючки, попловки. Многие из Пехры-Яковлевской и поселка ВСХИЗО там работали.
Недалеко от улицы Терешковой, где сейчас Балашихинский лицей (бывшая школа № 5), было поле. Рядом росли сосны и стояло много деревянных бараков. И назывались они, почему-то, «дачи».
На месте травматологического отделения (проспект Ленина 63) был дом зажиточного татарина. Они большой семьей жили, держали лошадей и продавали конину. Мы с отцом ходили к ним, брали кости для собак.
Помню, как ЦРБ строили (1964-1965-е годы). Мы жили недалеко от стройки на шоссе Энтузиастов и часто туда бегали играть.
В Пехре-Яковлевской была изба-читальня. Добротный (может даже из бруса) зеленый дом. Там жила и работала семья – муж, жена и трое детей (сын и две дочери-близняшки, мои ровесницы). Я частенько к ним приходила. Эту избу люди посещали не только для того, что бы читать там книги, но и собирались на посиделки. Проводились там и собрания. Две комнаты были под гостиницу. Кто приезжал в наши края – в них останавливались. Я, помню, прибежала к ним как-то, а мать этих детей для постояльцев стол накрывала. В доме стоял незнакомый мне аромат… Это был запах кофе. Тогда я еще и не зала, что это такое. В те годы-то. Запомнилось, что печеньицем она нас угощала. А находилась эта изба-читальня там, где сейчас поворот на Южный. От этого поворота (в сторону Москвы) она была вторым или третьим домом.
Их семью называли молочниками. Отец у них развозил молоко в больницы, детские сады (ВСХИЗО, Зеленовка), магазины. Раньше же молоко привозили к магазину в цистернах. Через шланг наливали во фляги. В магазине были черпаки литровые на длинной ручке. А потом продавцы разливали молоко в бидончики покупателей.
Напротив этой избы-читальни, помню, жила старая-старая бабушка, Куциха ее все звали. Ходила она в рваной телогрейке, на ногах онучи носила. Всегда подаяние просила, стоя у магазина. Все ее жалели. А потом долго разговоры ходили, что когда она умерла, то в матрасе (или в подушке) много денег нашли. Она их не тратила на еду и одежду. А хранила. Для кого – непонятно. Такое детское воспоминание осталось о ней.
Помню в Пехра-Яковлевской жили Бузины, Сосулины, Уткины, Журавлевы. Многие семьи были многодетными.
За речкой Пехоркой (если идти от кладбища в сторону Москвы) находилась соседняя деревня Леоново. Она тоже располагалась по двум сторонам Горьковского шоссе. И дома стояли также в несколько линий. В ней находилась двухэтажная начальная школа, в которой учились дети с первого по четвертый класс. Туда приходили ребята из деревень Леоново, Пехры-Яковлевской и поселка ВСХИЗО. В их числе были и мы с моей средней сестрой. Здание школы стояло на Горьковском шоссе, недалеко от остановки «Спортивная» (примерно на том уровне, где сейчас располагается детский сад № 12 «Березка», только гораздо ближе к шоссе Энтузиастов). В 1964-м году в этом здании открыли первую в Балашихе музыкальную школу.
Рядом со зданием школы был маленький домик, в котором жил директор Иван Васильевич с семьей, другие учителя и техперсонал. За школой был разбит небольшой сад. Помню свою учительницу Елизавету Ивановну. Она жила в поселке ВСХИЗО.
Этот поселок располагался на высоком берегу Пехорки на территории бывшей усадьбы князей Голицыных. Как известно, с 1955-го года в ее зданиях обосновался Всесоюзный сельскохозяйственный институт заочного образования (сейчас РГАЗУ). В местной церкви в то время был склад краски. Потом в ней институтскую библиотеку открыли в 1964 году. У них в поселке был свой киноклуб (в шестом корпусе). Туда ходили жители с Балашихи-1 и из деревень Леоново и Пехры-Яковлевской смотреть кино. Через окошечко брали там билеты. В первом корпусе была столовая. Мы в нее тоже ходили. Если пойти от здания церкви в парк, то по правой стороне будет стоять двухэтажный корпус. В нем была поликлиника и стоматология.
Еще такой случай помнится из детства. Мне лет девять было. Военные нас заставили покинуть дома и уйти к Балашихе-2. Потому что везли по Горьковке на машине большую бомбу. Где-то нашли и везли ликвидировать. И из Леонова и Пехры-Яковлевской всех жителей эвакуировали. Помню много людей стояло около моста на Балашиху-2. Солдаты нас отпустили домой, только когда ее провезли.

Я, Александр Васильевич Матвеев, родился за полтора года до начала войны. Отец в возрасте 37 лет ушёл воевать, оставив жену и нас четверых детей разного возраста на все четыре года. Жили мы в небольшом поселке Буриловка Таловского района Воронежской области, в чернозёмной степи, в радиусе 50 и более километров окружённой природными заповедниками: Хопёрским, Бобровским, Шиповым лесом, Дивногорьем и, конечно, Доном. А уж совсем недалеко от районного центра в Хреновом находился знаменитый конный завод орловских рысаков, прославленный Л.Н. Толстым в повести «Холстомер». Военные действия, к большому счастью, Буриловку не зацепили. Наш и соседние посёлки, как не имевшие стратегического значения, войска обходили стороной, хотя райцентр и окрестности бомбили. В Буриловке было всего 50 домов, и не было электричества вплоть до 1970 года – столетия Ильича.
В возрасте 6-ти лет за компанию с семилетним дружком-соседом я пошел в начальную четырехлетнюю школу. В школе, как и дома, в темное время учились и выполняли домашние задания при свете керосиновых ламп. Заканчивая буриловскую начальную, мы переходили в среднюю десятилетнюю школу № 52, которая располагалась в Нижне-Каменке в 6 км от Буриловки. Там же находился и сельский совет. Перед войной школа была семилетней. Таловский район входил в избирательный округ депутата ВС СССР героя генерала Н.П. Каманина. По просьбе избирателей при его содействии наша школа стала десятилеткой. Впоследствии Н.П. Каманин руководил отбором и подготовкой космонавтов, был их наставником. Наверное, это был знак моей будущей сопричастности к наземной космонавтике и тому, что буду прописан на улицах космонавтов Терешковой и Быковского. В Нижне-Каменку ходили пешком, а когда появились у нас велосипеды, то только на них. Домой после второй смены возвращались затемно (кстати, и в этой школе не было постоянного электроснабжения, но бывало использовали мобильный маломощный генератор). Зимой на открытых пространствах при сильном ветре, а в степи он дует, не стихая, в морозы всегда очень холодно. Но нам это было привычно сызмалу. В половодье — в низинах воды по пояс. На дороге распутица. В чрезвычайных случаях колхозный конюх специально встречал и вывозил нас на санях или подводе, но чаще добирались домой сами с полными воды сапогами. В таких условиях учиться как попало было просто глупо, а потому старались все в меру способностей. Ну а я достарался до Золотой медали.
Во время летних, и даже коротких зимних каникул школьники участвовали вместе с родителями, а те, кто постарше, и самостоятельно в колхозных работах. Я тоже познал если не все, то большинство из них: как управляться с волами, как заложить в оглобли лошадь, пахать плугом и сохой, как сложить снопы в копны, как метать соломенные стога на молотьбе, пасти колхозное стадо, купать животных и многое другое.
Для спортивных развлечений летом мы сами строили на выгоне футбольную и волейбольную площадки. После трудового дня перед закатом и до темна гоняли мяч.
Из культурных явлений были только периодические сеансы кинопередвижки. К вечеру в наш импровизированный клуб после показа в соседнем посёлке привозили киноаппаратуру с бензиновым электрогенератором. В непогоду и студёное время внутри, а летом, как правило, прямо на улице на стене клуба вывешивали полотно экрана, под музыку появлялись титры, и… начиналось волшебное захватывающее зрелище. Из фильмов запомнились «Падение Берлина», «Сталинградская битва», «Перелом», «Она защищает Родину», «Мы из Кронштадта» и, конечно, «Чапаев».
Внешние известия долетали к нам по проводному радио из чёрных «тарелок», появившихся в хатах в 1951 году, и местной газеты.
Основные механизмы, с которыми мы соприкасались в деревне – ветряная мельница, косилки на конной тяге, конные железные грабли, пожарная помпа с ручным приводом, и кузнечный горн. Можете представить какую зависть вызывал у меня фотоаппарат заезжего районного съёмщика. Очень хотелось вместе с фотографом заглянуть под светонепроницаемую накидку, тоже научиться этому ремеслу и приобрести аппарат. Мою вожделенную мечту сотворил случай. Когда я перешел в среднюю школу, то подружился с соклассником Петей Шулындиным. Он жил в другом селе возле железнодорожного разъезда и был уже знатоком техники. Приехав ко мне, Петя увидел в хате на стене неисправные наручные часы. По-моему, их принёс с войны отец. Помню еще среди трофейного были сигнальный фонарик с цветными стеклами, пассатижи, что-то из одежды дочерям, а еще были холщевый мешок с вышитой надписью «Guten Appetit» и ленд-лизовский американский шоколад в серой коробочке (там потом хранились много лет игральные карты). Кстати, в числе домашних игр были карты, домино, шашки, потом появились и шахматы. Их сделал я сам из маминых пустых швейных катушек. Петя сумел поставить часы на ход и предложил обменять их на фотоаппарат у того, кому он был не нужен. Это был пластиночный аппарат «Фотокор». Выпускала его московская артель «Артфото», и был он самый примитивный из семейства «фотокоров», так как имел, кроме прочих, для меня важный недостаток – одинарное растяжение меха, что ограничивало полюбившуюся мне потом крупноплановую портретную съёмку. К нему Петя приложил и самодельный деревянный штатив. Он же показал, как пользоваться всей этой фототехникой. Позже мы раздобыли небольшое пособие по фотоделу. Пластинки и химикаты, к счастью, продавались в районном магазине культтоваров. Так хотелось поскорее сделать фото, что не имея специальных кювет для химрастворов, проявлял и закреплял контактные фотоотпечатки в столовых тарелках. При печати фотографий я использовал уже упомянутый трофейный сигнальный фонарик (у него в числе трёх было и нужное красное стекло). Хорошо помню свой первый кадр – сфотографировал маму с сестрой в полный рост. Таинство появления в проявляющем растворе изображений захватило меня на всю последующую жизнь.
Мамина сестра еще до войны уехала по вербовке в Донецк и приезжала к нам с семьёй в отпуск. Оттуда они привезли мне газомерную шахтерскую лампу. Я покрасил ее толстенное, почти не нагреваемое, стекло красной акварелью, и получился приличный источник безопасного для фотоотпечатков красного света. А когда я приехал погостить у родни в Донецке с фотоаппаратом, то новым знакомым понравились мои снимки, и я даже заработал свой первый фотографический гонорар. Его почти хватило на красивый харьковский велосипед, который с финансовой поддержкой родных там же и купил. На нем ездил в последние годы учёбы в школу. Учёбу я закончил в 1957 году с Золотой медалью. Особые успехи были в немецком языке. И при поступлении в институт я удивил комиссию своими знаниями. Позже, уже в институте освоил и польский. Пятый курс вуза кроме дипломного проекта был посвящён специальному изучению (по предложению деканата) ещё и французского языка для работы за рубежом. В последствии эти языковые познания пригодились мне для реферирования иностранных технических публикаций с трёх языков для информационного журнала ВИНИТИ.
В своё время вопреки желанию родителей продолжить учёбу в Воронеже — я хотел поступать только в московский ВУЗ и, наверное, не зря. Тем более, что наличие Золотой медали могло открыть путь в любой институт страны. Но весной 1958 года это право по рекомендации Хрущёва отменили. Пришлось сдать все пять экзаменов.
Далее был Московский институт химического машиностроения (один из трёх после МВТУ и МЭИ лучших технических вузов), общежитие во Всехсвятском студгородке на «Соколе», пять лет интересной и наполненной студенческой жизни. Изучение на новом уровне химии, физики, математики. специализирующих технических дисциплин. Выезды на практику в Пермь (здесь мой отец лежал в госпитале после ранения в колено в бою за Старую Руссу в 1942 году), в Ленининград на преддипломную, на полевую практику в Эстонию по окончании кафедры военной подготовки. Сделаю небольшое отступление: когда наступил школьный возраст, я просил родителей отдать меня в суворовское училище, но, оказалось, что туда принимают только детей погибших фронтовиков. А мой отец вернулся с войны в конце лета 1945-го, слава Богу, живым. В 1962 детская мечта исполнилась в МИХМе – мне было присвоено офицерское звание инженер- лейтенант.
Фотографию с моим не подходящим к студенческим условиям «Фотокором» пришлось на время отложить. Но тяга к изобразительному искусству заставила взяться за карандаш. Увлечённо на досуге начал рисовать беглые портреты однокурсников, преподавателей, случайных людей. Посещал вернисажи, подолгу просматривал картины и графику Третьяковской галереи.
Оканчивая школу, я из любопытства освоил по заочному курсу стенографию, поэтому лекции стенографировал, и скоростью конспектирования смущал лекторов и вызывал ропот аудитории, пока они не раскрыли секрет моего быстрого письма.
Первые журналистские опыты – рисунки в студенческой газете «За кадры химического машиностроения». Часто изображал смешные сценки с лекций. Однажды принял участие в конкурсе рисунка и получил премию.
Специальность «Аппаратостроение», по которой я учился, прямого отношения к криогенике не имела. Но, однажды, сдавая важный предмет «Общая химическая технология», я получил билет по криогенике: «Схема и работа ВРУ». Ректор вуза Рещиков, принимавший экзамен, оценил мой ответ на отлично. Это тоже был знак – так как в итоге я стал криогенщиком.
Когда я узнал, что в Балашихе открыли новое перспективное предприятие с предоставлением жилья (а я уже был женат на студентке на курс ниже меня), имея как выпускник языковой группы МИХМа привилегии по выбору места работы, то попросил направить меня в балашихинский филиал московского ВНИИКИМАШа.
В Балашиху прибыл в 1964 году, и 1 февраля вышел на работу в качестве младшего научного сотрудника. Восточный корпус института уже был построен, а западный еще строился. В лаборатории, в которую я был зачислен, работали всего 3 человека: Б.Н. Орлов, В.С. Кортиков, Зверев К.Г. Я стал четвёртым. В конструкторском бюро насчитывалось человек 20. Все они переехали из Москвы (многие ради жилья), сохранив работу, но теперь уже в филиале ВНИИКИМАШ. В лаборатории мы ожидали поступление оборудования – установку ожижения гелия. и меня направили в Физический институт АН СССР на стажировку в криогенную лабораторию, где я поработал аппаратчиком. Начальником лаборатории там был известный учёный А.Б. Фрадков.
В то время, когда я приехал в Балашиху, одновременно с институтом строился жилой микрорайон № 14 на 3000 жителей. На улице Терешковой уже были построены дома № 3, 5, 13, 15 и строился № 61 по проспекту Ленина. В доме № 5 в однокомнатной квартире мы с женой и поселились в 1964 году. А в 1970-м, когда нас уже было трое, нам предоставили двухкомнатную квартиру на улице Быковского. Два магазина на ул. Терешковой — промтоварный и продовольственный — вполне удовлетворяли потребительский спрос населения. В продмаге всегда были в достатке мясные продукты (варёные колбасы, знаменитые пельмени и др.), море — и молочные продукты (в их числе популярный тогда кефир в стеклянных бутылках с крышечками из пищевой фольги), а в сезон — овощи и любимые всеми арбузы (конечно, безнитратные). Теперь на месте продмага находится спортклуб им. Агеева.
Вскоре из Москвы пришла установка Г-2 для ожижения гелия, разработанная в головном институте. Её смонтировали в нашем восточном корпусе на пятом этаже. Чтобы перевести гелий в жидкое состояние, его нужно охладить до – 269 градусов по Цельсию. Установка снабжалась вспомогательным хладоагентом предварительного охлаждения — жидким азотом, который производили рядом на Кислородном заводе. Основной процесс понижения температуры обеспечивали поршневой детандер и дроссельный вентиль. Газовые баллоны стояли на улице на земле, и по медным трубкам гелий подавался наверх в установку. Сначала дело не пошло. Охлаждение до -243 происходило, а гелий не ожижался. Было время отпусков, и мы в те дни работали вдвоем с опытным слесарем А. Ушаковым. После нескольких неудачных попыток подозрение пало на дефект в регулирующем механизме привода клапанов поршневого детандера, удалось обнаружить несоосность шпоночной канавки в упомянутом устройстве и легко устранить вручную без большой разборки. Установка тут же заработала в режиме ожижения, и гелий в жидком виде стал заполнять сосуд Дюара. Это была победа и награда за усердие! Шёл конец лета 1964 года. Так состоялось моё погружение в тайны профессии криогенщика!
Затем в здании Криогенной станции, где сейчас находится автосервис, смонтировали гелио-водородную установку ГС-2 и поручили мне как уже опытному сотруднику осуществить ее запуск. С коллегами удалось ее наладить и ввести в эксплуатацию. В течение 5 лет я руководил этой техникой. Здесь мы уже получали не только жидкий гелий, но, в основном, и жидкий орто- и параводород. Одновременно изучал математическую модель процесса орто-параконверсии водорода для последующих расчётов крупных установок
В 60-х годах в трубопроводных системах заправки космических ракет криогенными компонентами появилась проблема избыточных нагрузок. Возникли важные вопросы гидродинамики. Мне досталась задача исследования причин гидроударов в криогенных системах и их предотвращения. Необходимый результат был получен. В этих исследованиях мне хорошо помогла фотография, в том числе высокоскоростная киносъёмка. Так определилась тема диссертации «Неустановившиеся процессы в криогенных трубопроводах», которую я защитил в 1975 году. В институте в то время регулярно проходили научные конференции, где делались сообщения о новых исследованиях и разработках, критически обсуждались важные научные темы, вносились поправки. Если в работах была новизна и практическая ценность, то по этим докладам оформлялись диссертации. К 1990 году в «Криогенмаше» работало около 120 кандидатов и 20 докторов наук. Это были молодые люди, часто не старше 30-40 лет.
В декабре 1969 я был командирован на Байконур, где вместе с руководителем конструкторского отдела Б. О. Белорусцем мы несколько дней измеряли реальные гидравлические характеристики на рабочем криогенном компоненте системы заправки ракеты Н-1 («Луннике»). Эту самую крупную ракету, как стало известно через годы, С.П. Королёв готовил к полёту и на Марс.
Далее занимался расчетными работами процессов адсорбционной очистки криогенных жидкостей в системе заправки комплекса «Энергия-Буран» и многими другими видами работ, такими как: влияние вибрации на испаряемость криопродуктов при транспортировке, гейзерный эффект, системы замораживания резины, очистки шерсти и др.
Зарплата младшего научного сотрудника составляла в то время-98 рублей. Хороший отечественным фотоаппарат «Зенит-Е» стоил ровно 100 руб. И все же я его приобрёл. Снимал семью, друзей, фотографировал что разрешалось на работе. В 1969 году отослал фото на международную выставку «Любовь, дружба, солидарность» в Германию. Это были три снимка на женскую тему: «Портрет мамы», «Пиджак наброшенный», «Проводы». И неожиданно для себя получил бронзовую медаль «За образцовые достижения в фотографии». Снимал в ту пору и позже очень увлечённо. Городские праздники, что-то в Криогенмаше, много снимал людей. Фотографировал везде, где бывал – в командировках, на отдыхе. Кроме того, публиковался в местных газетах «Знамя коммунизма» и «Машиностроитель», во многих московских известных изданиях. За плодотворное сотрудничество с прессой в 1975 году был принят в Союз журналистов СССР.
В 1990-м был избран в народные депутаты Московского областного совета. Как депутат представлял не без успеха интересы Московской области в Верховном Совете РФ. Имел возможность снимать бурные события тех лет: митинги, пикеты, собрания, сессии советов. В качестве аккредитованного журналиста и депутата приглашался на исторические съезды народных депутатов СССР и РФ, где познакомился лично со многими политическими деятелями и, конечно, их фотографировал. Моя фототека быстро наполнялась редкими снимками. Так мне представился шанс писать фотоисторию нашего времени. И я делал это по мере сил.
Когда в 1964-ом я стал балашихинцем (как оказалось навсегда), несмотря на близость к столице, город выглядел вполне провинциально: с действующими заводами и фабриками, с остатками близлежащих к центру деревень Гущинка и Леоново. На Спасо-Преображенском храме не было крестов, и в нём работала студенческая библиотека ВСХИЗО. Перед храмом река Пехорка была настолько полноводной, что леоновские жители имели лодки- челноки. Ещё не было плотины на проспекте Ленина и с центром Балашихи осуществлялась пешая связь по мосту на входе в городской парк. В городе работали заводские дома культуры и доступные для всех жителей стадионы. В дополнение к ним молодые сотрудники своими силами оборудовали теннисные корты на стадионе БМЗ и на улице Быковского (кстати, энтузиасты этого спорта несмотря на малопригодное состояние корта играют здесь до сих пор). В 80-х на ул. Парковой перед городским парком был построен открытый ледовый стадион «Рубин», украшенный мозаичным панно работы заслуженного художника РФ М.К Аникеева. Теперь на месте стадиона и кинотеатра «Октябрь» ледовый дворец «Балашиха Арена» им. Ю. Ляпкина и гостиница «East gate».
В 1973 году на пл. Славы был установлен по инициативе и личном участии кавалера трёх орденов Славы Н.М. Яганова монумент «За Родину павшим» и зажжён Вечный огонь. Мой подробный фоторепортаж об этом событии был выставлен за витриной кинотеатра «Октябрь».
В 90-е площадь пополнилась «Аллеей героев» и часовней — звонницей.
В 1978 году на площади Славы в помещении бывшего магазина «Культтовары» была открыта Балашихинская картинная галерея для постоянной экспозиции и периодических выставок картин и фотографий. В галерее состоялись мои персональные большие фотовыставки: «170 мгновений ХХ-го века», «В начале века», «5 секунд», «Аналогия».
В последние годы Балашиха благоустраивается, прирастает высотными микрорайонами и обновлёнными парками, набережными, тротуарами. Балашиха станет ещё краше, когда вернёт своё историческое лицо после реставрации старинных усадеб и ещё сохранившихся объектов фабричной архитектуры.

Я приехал в Салтыковку 19 мая 1917 года. Попытаюсь по памяти примерно восстановить как выглядел поселок. Как только вы выходите из поезда на платформу, в глаза бросается «триумфальная арка», стоящая поперек булыжного шоссе, идущего от переезда в парк. На арке вывеска: «Поселок Ново-Сокольники». Я ступаю на шоссе и прошу вас мысленно следовать за мной. Справа шумят сосны, которым по крайней мере лет 60-70. Немного дальше участка, где в настоящий момент стоит ресторан, большой навес, к нему подъездные ворота с вывеской «Лесной склад Храповицкого». Здесь можно приобрести всевозможный лесной материал и дрова. Налево от вас «Бакалейная лавка братьев Калошиных» — все что только нужно из съестных продуктов вы могли здесь купить. Через 30-40 метров стоит 2-х этажный дом, а дальше опять сосновый бор. Немного вглубь Архангельской улицы (ныне ул. Островского) направо 2-х этажный дом, он и сейчас сохранился, а дальше за ним вплоть до перекрестка по обе стороны лес, и только где-то почти в конце улицы дом Кирьяновых. Надо отметить, что в 1917 году жителей, проживающих в поселке зимой, было не более 1,5 тысячи. На левой руке после Калошинской лавки стоит 2-х этажное здание. Знаю, что здесь в 1923 году помещался клуб.  С 1923 г. Ковалевское шоссе, по которому мы с вами идем, стало называться шоссе Ильича. Угол Нижегородской улицы и шоссе – лес, а напротив дача ветврача Александровского. Замечательный был ветеринарный врач.

Шоссе (Ковалевское) неровное и имеет булыжное покрытие. Тротуары земляные и тоже неровные. От угла Архангельской улицы лес сосновый, затем новый небольшой дом, в котором в 1928 году помещался поселковый совет Салтыковки. Пересекаем Московскую улицу. Вправо несколько домишек. Вторым домом от угла стоит дом доктора Голубкова Алексея Алексеевича, человека замечательной судьбы. Дважды объехавшего вокруг света на пароходе в качестве судового врача и в 1932 году бесславно покончившего с собой. На следующем углу лес. Подходим к Никольской улице. Дом Осиповой с большим садом, где в настоящее время живут учителя наших школ. Вот здесь уже появляется застройка. Никольская улица застроена почти вся до конца на запад. На улице живет известный всей Салтыковке доктор Рогачов. Окончил он когда-то давно военно-фельдшерское училище, поселился в Салтыковке и дожил до глубокой старости. Славу имел большую. Уже в 1920 г. он говорил, что у него 20 лет практики, но пользу он давал малую. Далее по Никольской улице большой дом и участок купца Адуева. Бакалейная лавка. Все можно было найти там. Сейчас на этом месте продовольственный магазин.

Лесная и Луговая улицы до пересечения их Салтыковской были целиком застроены жилыми домами. Дальше шел сосновый бор. По правой стороне Лесной улицы на пересечении с Салтыковской, была большая открытая поляна, напротив лес и далее лес. В лесу грибы-ягоды. Белки по заборам ходили свободно. Улицы освещались газовыми фонарями.

Вспоминаю культурную жизнь. Кино появилось в поселке с 1926 года. Был драматический театр. Представления устраивались силами самодеятельности. С 1924-25 г. появились на тротуарах деревянные настилы, которые пролежали недолго. Потом решили замостить кирпичом. И уже после второй мировой войны покрыли их асфальтом. Будучи гимназистом 2 класса Салтыковской гимназии, я иногда возвращался поздно вечером от своих товарищей с Салтыковской стороны. Было тихо и только слышно, как воют собаки, на улицах ни души, хотя время не позднее 8-9 часов вечера. В самом начале советской власти постепенно начали застраиваться и лесные участки. Бурно пошла стройка с 1923-25 годов. «Лес зашумел, застонал, затрещал» — население поселка начало разрастаться. Нас учащихся в старших классах было в 1922 г – 9 класс оканчивающих – 5 человек, в 1923 г. – 11 человек. Сравнивая настоящую Салтыковку с прошлой видишь, как далеко она шагнула вперед по пути развития, по пути культурной и материальной жизни. Магазины, в том числе книжный, палатки, ресторан, парикмахерская, большой рынок. Население увеличилось значительно. Только одного не хватает — водопровода и канализации в нашем поселке.

15.03.67

Задолго до войны я был выбран заместителем председателя районного комитета ОСОАВИАХИМ и занял должность начальника школы противовоздушной обороны. В связи с тем, что я подготавливал кадры «противовоздушников», был выдвинут в штаб МПВО района на должность начальника химической службы района. Начиная с 1939 года и по 1945 год мне пришлось много поработать в этом направлении. За это в 1946 году я был награжден значком ОСОАВИАХИМ  СССР «За активную оборонную работу».

Во многих учреждениях нашего района были организованы группы самозащиты –штабы МПВО. У нас в поселке такие группы были организованы при Поселковом совете и из числа старшеклассников при школе. Начальником этого объекта был директор школы В.А. Лебедев, при поссовете – председатель М.М. Вишнев, а начальником штаба МПВО тов. Агапов.

С первых дней войны по всем улицам поселка были организованы группы охраны порядка. На Лесной улице в доме 10 организовали медицинский пункт (санитарный пост). Здесь были санитарные носилки и сумка санитара с аптечкой первой помощи. Так как я лично был прикомандирован к району, то мне очень часто приходилось дежурить в районном комитете ОСОАВИАХИМа, а когда был дома, то нес дежурства на своей Лесной улице, а иногда и в школе.

Хорошо запомнился налет противника 26 июня 1941 года на нашу Салтыковку. Как всегда, по сигналу воздушной тревоги я был на крыше, и невиданное зрелище предстало мне. Немец, чтобы представлять расположение самолетов, подвесил на парашютах 10 осветительных ракет подряд. Они так осветили всю местность, что можно было видеть с крыши все дорожки. И вот одну из ракет подбил зенитный снаряд, и груз, отделившись от парашюта, пробил крышу в доме № 10, прошел через потолочное перекрытие в комнату и упал на кровать, где спала 18 летняя девочка. От большой тяжести у нее были перебиты обе ноги. Нужно было оказать немедленную врачебную помощь, но никто из убежища не вышел до рассвета. И бедная девочка истекала кровью. Это была первая жертва в нашей Салтыковке. Вскоре «стервятники» и днем появлялись в небе над поселком. Летали на бреющем низком полете, расстреливая народ, находившейся на рынке. Поднялась паника, были раненные, но убитых не было.

В начале сентября 1941 года я дежурил у себя на Лесной улице. Прошел до конца улицы. Свежо. Прекрасно. Видно Никольское село, погруженное во мрак. Луна освещает поля и избушки. И тут я услышал звук вражеского самолета. Бьют зенитки. И вдруг свист бомбы, потом вспышка голубого света и сильный взрыв в Никольском. Это была бомба, весом в 500 килограмм. Она разрушила большой дом на 7-й линии. Было убито 11 человек, пострадало много людей, взрывной волной разрушило несколько домов. Жизнь в Салтыковке как будто замерла. Ночью полная светомаскировка. Ни звука после сигнала «воздушная тревога». Сигналы подавались почти ежедневно с 10 часов вечера и до 3-4 часов утра. Помню я и последний налет. Я дежурил, и вот около 12 часов ночи раздался характерный звук самолета врага. Ударили зенитки и отогнали его.

1967 г.

Я родилась в деревне Малиновке Тамбовской области. В доме жили две семьи: наша и семья моего дяди (брата отца), всего 15 чел. Отец с братом были вальщиками (валяли валенки). Семья считалась зажиточной, поскольку держали одного наемного рабочего. В 1937 году нас раскулачили и хотели выслать на Соловки, но изменили наказание и разрешили уехать в Московскую область по вербовке, чтобы строить завод Автогенстрой.

Добирались на своих лошадях, потом на той же лошади отец (Павел Андреевич) работал на Автогенстрое, подвозил материалы. Числился, видимо, разнорабочим.

Из нашей деревни (Малиновка Тамбовской области) приехали четыре семьи. На место прибыли 30 апреля 1937 года. Из детей — только я одна. Через два месяца мне должно было исполниться 11 лет. Сестра Нина (живет в Балашихе на ул. Объединения) родилась через год.

Примерно там, где сейчас стадион «Машиностроитель», поперек большой поляны установили пятнадцать шатровых парусиновых палаток. В них были сколочены нары. Когда приехали, мама (Прасковья Терентьевна) заплакала: «Куда же мы приехали, вокруг лес…» и пошла искать воду. Нашли небольшое болотце с чистой водой. Готовили первое время на костре.

Позже стали подъезжать и другие семьи.  В каждой палатке жило несколько семей. Жили очень дружно, старались помогать друг другу и поддерживали во всем. Соорудили небольшую полевую кухню и выкопали колодец. Через некоторое время построили барак (почему-то №3). Некоторое время спустя построили первый деревянный дом (сейчас это начало улицы Комсомольская, первый дом по правой стороне, сейчас этого дома уже нет). Там была трехкомнатная квартира с общей кухней. В комнату селили по две семьи. Мы тоже туда переехали.

Я училась в Белоусовской школе на 2-й Балашихе. А рядом с местом, где жили, примерно в районе между улицами Октябрьская и Пушкинская построили школу барачного типа (начальная школа), в которой я впоследствии преподавала. Октябрьская улица ранее называлась Сталинской. Еще позже построили клуб (тоже деревянный, барачного типа), потом баню, столовую и общежитие.

Помню недалеко было небольшое озеро, его потом расширяли. В одном из бараков жила женщина Анисья (Аниська), она была, кажется, из Мордовии. Очень красивая и статная. Ее бросил муж, с горя она запила и повредилась в уме. Часто голая купалась в озере, название «Аниська» к нему и прилипло.

Кругом был большой строевой лес с труднопроходимыми зарослями. Поселок Салтыковка был очень малонаселенный, преимущественно железнодорожниками и мелкими торговыми служащими г. Москвы.

Селились обычно в глубине поселка, потому, что фасадная сторона (правая к Москве) до Никольского переезда была занята богатыми предпринимателями, которые содержали сторожей, а на летний сезон все дачи сдавались в наем дачникам. Например, подрядчик Лесников имел девять дач; Каптелин – владелец завода церковных свечей в Лобановке, имел двадцать; Соколов – управляющий госбанком – четыре дачи; Бриллиантов – две дачи и т.д.

Дачи строились черным ходом друг к дружке и таким образом выходили на две улицы. Почти все владельцы этих домов жили в Москве. На месте, где сейчас находится рынок, стоял большой двухэтажный дом, принадлежавший купцу Птицину. В нем была лавка с двумя входами (а верх сдавался в наем). На другой стороне, где сейчас промтоварный магазин, была тоже конкурирующая продуктовая лавка, сбоку со своей пекарней. Рядом с продмагазином в сторону Москвы находился трактир-чайная, постоянно набитая извозчиками и праздношатающимися. Дорог не было совершенно, грязь безграничная. Только в 1907 году Владиславлев, Орлов и Судариков – все железнодорожные служащие, организовали Общество Благоустройства. Открыли площадку «Струны». Сначала сделали пол с аркой для оркестра. Устраивали танцы и игры для детей. Организовали буфет с бутербродами, конфетами и водой. На вырученные деньги (оплата за вход на танцы) расширили помещение на столько, что делали постановки и всегда было много народу. Школы в поселке не было. Единственная в округе Никольского и Салтыковки школа была в Кучине около станции. Ребята объединялись человек 15-17 и шли пешечком по железнодорожной линии в Кучино.

Медицинской помощи не было никакой, кроме аптеки (между Кучиным и Салтыковкой) частного предпринимателя, кажется, Писаревского, который работал в двух ролях: аптекаря и лекаря в несложных моментах. За основной медицинской помощью обращались в реутовскую больницу при фабрике. На прием выезжали к восьми часам утра и просиживали до четырех часов дня. Прием вели два терапевта: Сорокин М. А. и Эптель С.И., пользовавшиеся большим авторитетом. В помощь им были два фельдшера. Железнодорожных служащих обслуживали фельдшеры и один врач по вызову на дом из Кускова. На дачах частных врачей не встречалось. Только в летний сезон жил на собственной даче единственный врач Словиковский, заручиться помощью которого было трудно.

Медицинская помощь была организована только в 1931 году. По инициативе доктора Мурашко Б.В. и председателя поселкового совета Масленникова. На «кустарных» началах открыли амбулаторию, в помещении, где сейчас Мосэнерго. Мурашко Б.В. притащил из дома стол, табуретки, стерилизатор и часть медицинского хирургического оборудования, которое приобрел как конфискованное из Никольской аптеки. Первое время он работал вдвоем с медсестрой Крючковой Н.Н., затем пригласили Белавину О.Н., медсестру Баланову А.Я., Ходову А.И. Позже связались с райздравом и уже были приглашены врачи на полставки по разным специальностям: Шалонина И.И., Ермакова О.В., Михалкина Н.П. и др.

Кругом были старые леса, по левой стороне к Москве стоял сплошной лес с зарослями. На расстоянии половины от железной дороги в дремучем лесу проходил ров. Были даже дикие утки, а дальше до часовни шла поляна. В лесу было очень много белых грибов. На этой стороне стояла только одна дача, выходившая около Никольского переезда на поле. Эта дача стоит и поныне. По откосу линии по обе стороны были насаждения – ровно подрезанные елочки, которые как стеной разграничивали железнодорожную территорию от поселковой и крестьянской.

В 1907 году платформа Салтыковка горела от искры паровоза, после чего в том же году была выстроена новая. С залом ожидания II класса, где стоял деревянный стол, диванчик, и имелась туалетная комната. Был и III класс, где стояли только диваны, и там же находилась комнатушка для дежурного по станции – он же и кассир. Все помещения отапливались.

Пацан из первого каменного

    Я родился в январе 1936 года в Балашихе (поселок 120-го завода). Жил с родителями в «первом каменном». Этот дом в 1934 году первым был построен из кирпича. До этого жители города ютились в деревянных бараках и каркасно-засыпных двухэтажных домах.  До 1941 года было полностью построено девять каменных зданий, несколько оставались недостроенными.

Первый «каменный» дом

Между домами с первого по шестой была огромная площадка, где располагался большой детский сад и трансформаторная подстанция с сиреной для объявления воздушной тревоги во время войны.

Напротив одного из подъездов «первого каменного» — помойка для сбора мусора. В ней ребята находили много ценного для своего незамысловатого творчества. Пищевых отходов там не было — нечего было выбрасывать.

Квартира № 24

Жили мы в среднем подъезде на втором этаже.  В квартире было четыре комнаты. Вначале в десятиметровке жили мы с папой и мамой, в комнате побольше: бабушка и трое ее детей. Две комнаты 22 кв. м. и 16 кв. м. занимала Ольга Ивановна Фофанская – первый редактор заводской газеты «Пролетарская Правда» военного завода №120. С ней проживали ее дочь Вильгельмина  и сестра Екатерина Ивановна — преподаватель  русского языка в первой школе. Ольга Ивановна была образованной и волевой женщиной. В то время защитила кандидатскую диссертацию, позже возглавляла   идеологический отдел в горкоме партии. Она всегда была примером для моей матери в преодолении житейских трудностей и помогала выжить, особенно во время войны.  В 1941-42 г.г. завод был эвакуирован в Нижний Тагил. Ольга Ивановна с семьей выехала из квартиры, оставив нам комнату в 16 кв. м. Жильцы менялись. Бывали годы, когда в квартире проживало до 23 человек. Но всегда между соседями были мир и лад, помогали друг другу чем могли. В праздники жильцы устаивали общие грандиозные застолья с песнями и плясками.

В квартире был туалет и большая ванная комната с чугунной ванной.  Горячего водоснабжения в доме не было, поэтому ванная превратилась в склад, заполненный скарбом жильцов. Далее по коридору шла кухня большим деревянным столом и плитой, которую топили дровами. И плита, и стол были заставлены примусами, керогазами, кастрюлями и прочей кухонной утварью.   Очень часто в доме отключали воду. И, если с вечера забывали завернуть кран, то утром случался потоп. Чтобы избежать подобных происшествий, мой отчим Михаил Гаврилович, соорудил «намордник», который не позволял крутить кран. Каждый вечер он его запирал, а утром отпирал.

В коридоре вдоль свободных стен располагались бачки и бочки с солениями, мешки с картошкой и прочее, что нельзя было разместить в комнатах. Антонина Алексеевна, заселившаяся в одну из комнат после отъезда Фофанской, была очень образованной, но не слишком хозяйственной дамой. Народ про себя называл ее «химерой». В ее бачках всегда водились черви.

Примерно так были обустроены квартиры во всем доме, так же складывался и быт жильцов.

Из раннего детства в памяти сохранились эпизоды, связанные с бабушкой Таней. Бабушка Таня стегала одеяла, заказов было много. Во всю ее комнату   располагались пяльцы. На пяльцах растягивалось сначала изнаночное полотно, на которое   равномерно укладывалась вата, поверх ваты   растягивалось лицевое полотно – обычно сатин, для граждан побогаче — шелк.

Затем с помощью лекал набивался рисунок и начиналось волшебное действие – процесс стеганья. Мне иногда доверяли поработать ниткой и иголкой. Это удивительный процесс — когда под твоими руками возникает рисунок.

В одном из этих зданий располагалась начальная школа

 Дворовые игры

Все свободное от школы время мы проводили во дворе, благо двор был велик, размером, наверное,  с футбольное поле. Из игр предпочтение отдавалось «ножичкам» или по-другому «земле». На земле рисовался круг, который делился на равные части,  в зависимости от количества участников. Ножик кидали, держа за лезвие, в сектор противника.  Далее линией «отрезали» в свою пользу участок. Так продолжалось до тех пор, пока противник не мог устоять на оставшимся клочке земли.

Еще одна игра, которая требовала определенной сноровки, это «зоска».  На кусок кожи с шерстью прикрепляли плоскую свинцовую бляшку размером 3-4 см в диаметре и, стоя на одной ноге, другой ногой подкидывали внутренней боковой стороной ботинка битку в воздух, не давая ей упасть на землю, считая подбросы. Если битка упала — очередь переходит к другому. Кто больше наподкидывал — тот и чемпион. Играли   на деньги, на желание или на щелбаны.   Случались и жестокие игры, даже не игры, а побоища. Отцы и деды сражались на войне, а их дети и внуки находили врагов в соседнем доме. Собиралась группа ребят, человек 12-15 из первого и второго дома, брали в руки крышки от стиральных бачков – это были щиты, в карманы набирали камни, в руки — палки и шли войной на ребят из соседнего дома, как правило, из «шестого каменного». После таких схваток на лице и голове оставались ссадины и шрамы, которыми гордились. Особенно гордились шрамами на голове. Они ярко выступали, потому что голова была лысая. Надо сказать, что лысыми были практически все мальчишки. В военные и послевоенные годы это было необходимостью. С мылом плохо, вшей платяных и на голове полно. Помыться можно только в бане или наскоро в тазике. Какая тут гигиена. Баня была одна на весь город и банный день был большим праздником. В бане обсуждались последние события в стране, сводки информбюро, бытовые проблемы…В бане можно было вволю лить воду и, конечно, душ – это сказка.

Моя мама в те времена работала в ремесленном училище № 36 медицинским работником, и я мылся в бане вместе с ремесленниками. Пока они мылись, их одежда проходила «прожарку» — специальную санитарную обработку. Вещи развешивались на специальных «вешалах» в камере, где температура поднималась до 100 градусов, затем ее слегка отбивали палками. В конце операции из «прожарки» выметали мусор — полведра вшей. Жуткая картина.

Кузнец

     В военные и послевоенные годы жизнь была тяжела. Мы с мамой одни. Отец погиб в 1943 году на фронте. У матери зарплата небольшая, приходилось работать на двух ставках, а после работы подрабатывать вязанием и шитьем. Вот и связала она свою судьбу с Михаилом Гавриловичем. Он работал кузнецом на заводе №279. Красивый был мужик, невысокого роста, крепкий, с копной курчавых волос на голове.    На завод попал по вербовке, когда этот завод строился. До этого жил в деревне под Курском, был зажиточным крестьянином, имел свою кузницу и двух работников. И в одночасье всего лишился. Люто он ненавидел Советскую власть и не скрывал этого.  Он был очень грамотным и начитанным человеком при своем пятиклассном образовании. В вечернее время и воскресные дни собирал в нашей маленькой комнате соседей и вслух читал им книги, в первую очередь любимого Толстого.  В праздничные дни он частенько крепко выпивал и бесновался, материл Советскую власть и громил все подряд. Граблями и лопатой бил мебель. Телевизору и приемнику, как носителям информации, доставалось в первую очередь. На следующий день каялся в своих проступках, покупал новый телевизор или приемник. Для просмотра балета «Лебединое озеро» собирал всех соседей, человек двадцать. Наступала тишина до следующего всенародного праздника. Меня в порывах буйства не трогал, а вот маме доставалось.

В период благостного состояния рисовал мне планы деревянных домов, которые он не построил, составлял хитроумные электрические схемы освещения этих домов и соорудил мне действующий макет паровоза. Паровоз имел тендер, будку машиниста, дымогарные трубы, сухопарник, цилиндры с золотниковой системой, тяговое дышло…

Он был готов к запуску, но тут случился очередной социалистический праздник и паровоз был разбит и транспортирован в помойку. Там я нашел части разбитого паровоза, отчим заново его собрал, но случился опять очередной соцпраздник…

Про школу

     В 1943 году начал учиться в первом классе стандартной школы, которая располагалась недалеко от церкви. Сидел за одной партой с Андреем Жуковым. Классным руководителем была Юлия Ивановна, вечно замызганная и усталая. Жила она на «Первомайке» с двумя дочками. Жили нелегко, вечно им не хватало одежды и еды. Родители старались помочь ей чем могли. К нам она иногда приходила, чтобы позаниматься со мной уроками, а заодно и покушать.

Выпускники 1953 г. 10-го «Г» школы № 1 в гостях у Л.Я. Лазаренко в Мелихово

     Пятый класс был уже в первой школе. 5 – Ж, в классе 37 учеников, классный руководитель — Николай Иванович Храмов, только что демобилизованный из армии, подтянутый, в гимнастерке, туго перетянутой ремнем.   Он преподавал нам географию. Историю преподавал Геннадий Иванович, у него не было одной руки. Он всегда выглядел щеголевато: чистенький, опрятный, девчонки заглядывались на него.  Но любимицей была француженка Рита Яновна Валенскальн. Одета с иголочки, всегда в шикарных нарядах, нашим мамкам такое и не снилось. Год мы любовались на нее, потом она уехала с мужем за границу, как нам показалось. Все преподаватели были доброжелательными и заботливыми, порой заменяли родителей. В восьмом и девятом классным руководителем была Любовь Яковлевна Лазаренко, преподаватель литературы и русского языка. Мы уговорили ее отвезти нас в поход, в   Мелихово, где восстанавливалась   усадьба   Чехова. Больше Любу мы в школе не видели, она вышла замуж за директора музея Юрия Константиновича Авдеева и стала научным сотрудником музея.

В десятом нас вела Полина Яковлевна Елецкая — мама моего одноклассника Вадима. Она была мамой для каждого из нас.  Мы с благодарностью вспоминаем учителей, которые привили нам любовь к русскому и литературе, а еще научили дружить.  С 1953 года мы, одноклассники, каждый год собираемся на весенние и осенние посиделки.

Мне посчастливилось родиться и провести детство в Салтыковке. Ее до войны, да и много позже называли одной из главных жемчужин Подмосковья. И это полностью соответствует действительности.

Однажды меня спросили: «Почему Вы так любите Салтыковку?», и я рассказал историю 75-летней давности. Зимой 1938 года, я тогда учился в 6-м классе Салтыковской неполной средней школы, нас привезли в Третьяковскую галерею. В Левитановском зале на нескольких картинах я увидел салтыковские рощи за Никольской канавой в осеннем убранстве. Позже я узнал, что Левитан некоторое время жил в Салтыковке на улице, которая сейчас называется Пионерской, недалеко от железнодорожной станции Никольское. Здесь он сделал множество этюдов, на основе которых писал потом крупные картины. А как можно не любить красивый и очень удобный для жизни родительский дом, свой прекрасный сад, свою Ново-Прудовую улицу, салтыковские пруды и парк с вековыми липами.

Салтыковка моего детства.

С той поры у меня осталось довольно много разнообразных воспоминаний: зрительных, звуковых, вкусовых. Помню ароматы свежевыпеченного в большой русской печи хлеба, а по праздникам пирогов, варенья из ранних ягод и меда при выгонке его из сот. А каким незабываемым было благоухание цветов в саду. Однако, самыми ранними воспоминаниями, пожалуй, были звуковые. Я очень любил, когда перед сном папа носил меня на руках по кругу по всем комнатам и тихонько напевал. Особенно мне нравилась грустная песня про ямщика и романс, который начинался словами: «Вот вспыхнуло утро, над озером чайка летит…» Потом из кустов выходит охотник, стреляет, но в камыши уже падает не чайка, а прекрасная девушка. Мне до слез было жалко и   ямщика и девушку-чайку, но каждый раз я просил повторения. Еще одно воспоминание связано с «колотушечниками». В Салтыковке в конце 20-х годов была команда ночных сторожей, которые обходили поселок, стуча в колотушки. Звуки были громкие и жесткие, чаще одиночные с паузами, а иногда целая барабанная дробь. Казалось бы, они должны возбуждать и раздражать, но, наоборот, они успокаивали. Возникало чувство защищенности.

Л. Корзун со старшими братьями Евгением и Валентином

В довоенные годы летом население Салтыковки удваивалось или даже утраивалось. Почти во всех домах сдавались помещения для москвичей-дачников – отдельные комната, целые этажи, иногда дома целиком. На многих дачах строились специальные летние домики или оборудовались жилые помещения в сараях. В них на лето перебирались хозяева или наоборот, их сдавали, а хозяева оставались в основных домах. Селились дачники и в нашем доме. Мама сдавала мансарду или, как ее называли, «светелку». Так она звалась, потому, что внутренние стены в ней были побелены. Напротив черного входа на дачу стоял большой сарай. Одна его половина была хозяйственной, а другую оборудовали под летнюю жилую комнату. Ее называли «мазанкой», так как снаружи стены были обмазаны глиной и побелены. Было похоже на украинскую хату, только вместо соломенной крыша была железной.

В те годы Салтыковка была поселком-садом. Чистейший воздух; красивые леса, в которых были все виды грибов и ягод. Кроме того, мы приносили домой немало орехов. На высоком южном берегу Серебрянки до 1937-38 гг. находилась большая роща орешника-фундука. Им лакомились и осенью, и зимой. Мама большую часть орехов подсушивала и прокаливала. За несколько лет до начала войны на месте ореховой рощи стали строить дачи Наркомата обороны. Так возник поселок Серебрянка. Леса были очень чистыми. Хворост и сушняк больных деревьев выбирался жителями на топливо. Да и лесники следили за тем, чтобы в лесах не было нарушений. Нарушителей серьезно штрафовали.

Привлекало в Салтыковку дачников и обилие прудов с чистой водой. Здесь купались и ловили рыбу. В моем детстве таких прудов насчитывалось семь: южнее железной дороги четыре – Серебряный, Желтый, Золотой и Тарелочкин; севернее три пруда – Вишняковский, Васильевский и Кучинский. Самая чистая вода была в Кучинском пруду. В 20-е годы и в начале 30-х годов на нем имелась неплохо оборудованная купальня. До ее ликвидации я приходил туда с родителями или братьями купаться, обычно, вечером перед сном.

Дом семьи Корзунов в Салтыковке

На Тарелочкином пруду нам не только категорически запрещали купаться, но и входить в воду. Там на дне били холодные ключи. Разница температур в придонном и поверхностном слоях воды могла привести к судорогам у купающихся. Это было опасно. Мы нередко приходили туда, видели рыбаков, а иногда при солнце и щук на отмелях. Но ни разу не видели купающихся. На Желтом пруду была довольно большая лодочная станция. Особое место в жизни салтыковцев занимал парк у Желтого пруда.  В центре парка построили большую танцевальную площадку, огороженную перилами и невысоким забором из штакетника, чтобы на нее не проникали безбилетники. Танцплощадка «отдыхала» один или два раза в неделю. Так, что у жителей по крайней мере южной части Салтыковки вечера оказывались музыкальными. Были в парке и другие развлечения: хорошая городошная площадка, волейбол, футбол, крокет, теннис, настольные игры.  По выходным в парке отдыхали не только жители Салтыковки и дачники, но и гости из Москвы. Часто приезжали работники металлургического завода «Серп и молот» и других учреждений. Приезжали реже на автобусах, чаще на грузовых полуторках со скамьями для сидения. Среди них были профессиональные затейники, которые проводили различные конкурсы, соревнования, игры и викторины. С большими группами приезжали буфеты с бочками пива и кваса. Более крепкие напитки привозили с собой. Но перекусить и выпить можно было и в ресторане. На одном из самых высоких холмов сняли верхушку и на образовавшейся площадке построили деревянный ресторан. В народе его прозвали «Ласточкино гнездо». С лужайки в него вела широкая, но высокая и крутая лестница. Главным прудом моего детства, конечно, стал Золотой пруд. На нем я научился плавать и ловить рыбу. Из него приходилось таскать воду для полива сада, огорода и цветов, сначала по полведра в каждой руке, а позже и полные ведра.

По вечерам выходных дней существовало три вида развлечений. Во-первых, футбол. Северней парка находилось настоящее 90-метровое футбольное поле с воротами. На хорошо выровненной площадке росла обыкновенная трава, которая регулярно выкашивалась. Сетки на ворота навешивали прямо перед игрой. Трибун не было, зрители либо стояли, либо сидели на земле. Накануне матча развешивались афиши, и зрителей приходило довольно много. В те годы в Салтыковке имелась неплохая команда, игравшая успешно с командами из других крупных поселений тогда еще Реутовского района. Вторым летним развлечением была танцплощадка. О ней я уже рассказывал. Сделаю лишь небольшое добавление. Девушки, идя на танцы, надевали короткие летние платьица или короткие юбочки и светлые, чаще белые кофточки. Для мужчин особым шиком считалось пойти на танцы в белой рубашке с отложным воротничком. Штаны и полуботинки тоже белые. О последних стоит сказать несколько слов. Самым массовым видом обуви в то время стали у мужчин – парусиновые полуботинки, а у женщин – туфли на среднем каблуке трех цветов: белого, синего и черного. Они хорошо отмывались, а белые после мытья и просушки натирали белым зубным порошком, и они выглядели шикарно. Третьим развлечением, причем круглогодичным был кинотеатр. Кинофильмы в Салтыковке стали показывать в 1903 году. Несколько раз открывали кинотеатры, но они существовали недолго. Из-за пожаров или по другим причинам они закрывались. Но в 30-е годы рядом с парком имелся приличный кинотеатр. Он пользовался популярностью. В кинотеатре было фойе. В нем перед началом сеансов под музыку танцевали.

Вспоминая Салтыковку моего детства, конечно, необходимо рассказать и о наших детских играх. Зимой была лишь одна игра в снежки. Играть в хоккей с мячом было негде. А о хоккее с шайбой в нашей стране тогда никто не подозревал. Каждую зиму в южной части Золотого пруда заливался каток. По вечерам и в выходные дни народу собиралось много. Катающихся на настоящих коньках с ботинками было мало. Большинство из них на «гагах». Всего несколько человек каталось на «норвегах», настоящих спортивных коньках с длинными лезвиями. Почти все дети катались на «снегурках» — коньках с загнутым носом. В основном их привязывали или приматывали изолентой к валенкам. Такие коньки были и у меня. Катание на них особого удовольствия не доставляло, я предпочитал лыжи и санки. Уровень высоты южного берега Золотого пруда был гораздо выше уровня Носовихинского шоссе. Поэтому образовался приличный спуск с берега, местами пологий, местами довольно крутой. В основном катались там, хотя на лыжах катались и по улицам Салтыковки. Почти на каждой улице была лыжня. Иногда с друзьями ходили в лыжные походы в лес.

Летом игр было великое множество. Кратко расскажу о некоторых из них. Разумеется играли в вечные пряталки, салочки. Далее по списку: лапта, казаки-разбойники, чижик, испорченный телефон, а также игры с мячом: футбол, волейбол, «штандар» Были и курьезные игры: так в теплые дожди, особенно, грибные, это когда идет дождь и светит солнце, очень любили бегать по лужам, истошно вопя: «Дождик, дождик, перестань! Я поеду во Рязань Богу помолиться, чтобы тебе прекратиться!». Набегавшись вдоволь шли в душ. В те времена почти на каждом участке стояли кабинки летних душей. В землю вкапывалось 4 столба, сверху набивалось основание из прочных досок для установки емкостей для воды. Обычно емкости окрашивались в черный цвет, чтобы солнце быстрее их нагревало. Очень популярны были постановочные игры. Начитавшись приключенческих книг играли в поиски кладов, археологические раскопки и т.д. Но особенно популярны были игры на военную тематику. В них играли только мальчишки. После выхода на экраны легендарного фильма «Чапаев», почти все мальчишки Советского Союза играли в Чапаева. Играли и мы. Сценаристом и режиссером-постановщиком, как и в большинстве других игр был я. Одной из форм военных игр стало создание по моей инициативе подпольной в буквальном смысле этого слова организации под названием «штаб». Размещался он под полом террасы нашего дома. В него входили самые близкие мои приятели. Мы дали клятву защищать нашу Родину, сохранять нашу дружбу, помогать друг другу и свято чтить «военную тайну». Командира не было, а начальником штаба избрали меня. Дисциплина поддерживалась строгая. Помню, как рыдал мой двоюродный брат Юра Соловьев, когда его исключили из штаба за разглашение «военной тайны». Он был моложе меня на 3 года, а разглашение заключалось в том, что он рассказал своей маме о какой-то нашей проделке. Под мощным напором двух мам, его и моей, пришлось срочно восстанавливать членство Юры в штабе. Штаб просуществовал всего лишь одно лето. Мы взрослели и многие детские игры уходили из нашей жизни.

Л.И. Корзун

С начала ХХ века до Великой Отечественной войны Салтыковка пережила три строительных бума. Первый перед началом I Мировой войны, когда она строилась как дачный поселок, В середине 20-х годов в период расцвета НЭПа. Самая массовая застройка была в предвоенные годы, начиная с 30-х. Она была связана прежде всего с переселением людей из Москвы в Подмосковье связанного с реконструкцией Москвы. Им давали бесплатные земельные участки. В основном небольшие, по 6 соток и тоже небольшие деньги на строительство дач. Построить на таком участке и за такие деньги большой и красивый дом было невозможно. Но многие переселенцы нашли выход: после раскулачивания осталось большое количество брошенных домов, их покупали за бесценок, тщательно обмеряли и заранее на своих участках готовили фундаменты. Затем дома разбирались и перевозились на новое место. Деревенские дома были проще, не так красивы, как построенные раньше дачи. Но, одновременно строились и новые дома. Их строили ведомства и предприятия. О дачах Наркомата я уже упоминал. В северной части Салтыковки построил дачи Наркомвнешторг. По восточной стороне Аптекарской улицы выстроились одинаковые дома завода ЗИЛ. На Аптекарском проезде закрасовались большие дачи некоторых артистов Большого театра, их владельцы были побогаче. Построили и несколько деревянных двухэтажных зданий барачного типа. В двух или трех бараках недалеко от кинотеатра разместилось общежитие для учащихся Кучинского гидрометеотехникума. На Разинском шоссе возник целый комплекс зданий курсов ВЦСПС. В 1937 году на перекрестке Верхней улицы и Разинского шоссе в только что достроенном новом здании открылась Салтыковская средняя школа № 17. В 1936 году школы 1-й и 2-й ступени преобразовали в начальную и неполную среднюю школы. Новое школьное здание в то время считалось одним из лучших в Реутовском районе.

Всю долгую жизнь меня преследует ностальгия по Салтыковке моего детства. Поэтому я очень обрадовался, узнав, что создается музей «Салтыковка дачная». Это стало одним из поводов для написания моих воспоминаний.

15.08.2018

В нашей семье было пятеро детей. Родители рано умерли. В детстве учиться мне не довелось. Пошла работать на фабрику 28 мая 1928 года. Приняли в прядильный цех. Первые наставники – Дубова Евдокия, Грязнова Татьяна. Одновременно училась в школе ФЗУ два года. По окончании школы продолжала работать в прядильном цехе. Работала по 6 часов. Машины старые, шумные. Много пыли. Пол деревянный. Работала столовая, но многие ели прямо в цехе.

Во время войны на санках привозили из лесу дрова на фабрику и получали в обмен талоны на обед. Работали по 12 часов. Существовали ударные бригады. При выполнении плана давали дополнительные талоны на питание.

Последние годы работали по 7 и по 8 часов в три смены. За хорошую работу награждали денежными премиями, грамотами и отрезами материи.

Жили в казармах. Я жила в 6-й казарме. Рано утром по коридорам ходили сторожа и будили на работу. Первый звонок в 5.30, а второй в 5.45. Позже гудели гудки. В основном в каждой комнате жило по две семьи.  Под потолком имелась железная балка для подвешивания люльки.

На первом этаже в кухне стоял титан (куб) для кипячения горячей воды. Его топил специальный человек — кубовой. Кипяток был с раннего утра. В кухне стояла каменная печь. В ней готовили пищу и грели воду. Кастрюли и чугунки двигали ухватами. Также вдоль стен стояли столы и лавки.

В подвале казармы находилась прачечная. Там стирали белье и мылись. Белье сушили на улице и в кухне. Были протянуты веревки и стояла стремянка.

На каждые две семьи имелся балаган с ямой. В яме хранили овощи – капусту, картофель. А еще там находились деревянные лари под картошку. Каждый ларь закрывался на замок. Было время, когда в балаганах и спали.

В каждом коридоре висела икона напротив кухни. Приходил священник по праздникам. На весь коридор раздавался голос: «Открывайте двери! Батюшка пришел!» Молились всей семьей.

На реке были мостики для стирки белья и полоскания. Половики и одеяла возили стирать на тачках.

На рынок ходили в деревню Николаевку. Это считалось хорошей прогулкой. Вечерами по коридорам ходил хожалый, который следил за порядком в казарме. После девяти вечера все маленькие дети находились уже в своих комнатах, беготни и шума уже не было.

Во время войны в каждой комнате стояли железные печки для обогрева. Вытяжка также имелась в каждой комнате. Можно было ставить и самовар. А вообще, для самоваров рядом с кухней было оборудовано специальное место, где были в стену вделаны трубы, которые одевались на самовар. Разожженный самовар поставишь на пол, оденешь сверху трубу и через некоторое время самовар кипит.

Летом до войны и какое-то время после нее семьями ходили на футбол. Зимой работал каток.

После войны были массовые гуляния у Бабошкина озера по воскресеньям и праздникам.

В казарме был также «красный уголок». Там делали спектакли, устраивали танцы, елки, собрания и товарищеские суды. Где-нибудь каждая семья имела участок земли под картофель.

В свободное время ходили в клуб. В нем показывали кино, были танцы, драмкружок и хоровой кружок.

Ушла на пенсию в 1968 г.